Школа Бунина — Раздел 3

В минуты тяжких раздумий Пушкин устами персонажа, которого отрицал, сказал: «Нет правды на земле. Но правды нет и выше». Бунин, в отличие от Лермонтова, не искал ее там, «выше», однако редко искал он ее и на земле, а когда искал, то находил ее обычно непригляд­ной. Трагедийно его мировосприятие, трагедийно подчас до безысходности.

Он, совсем еще юный, с восторгом упоения читает свое любимое стихо­творение:

Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит...

И тут же вступает в спор с Лермонтовым, переключая внимание с про­светленных, «торжественных небес» на «траурную землю»:

В полночь выхожу один из дома,
Мерзло по земле шаги стучат,
Звездами осыпан черный сад
И на крышах — белая солома:
Трауры полночные лежат.

По-своему решает Бунин и другие художественные задачи. Лермонтов, не склонный к конкретизации отдельных явлений природы, дает скорее панораму мира, чем определенный пейзаж. А младший поэт пристрастен к своеобразной реалистической манере письма, к кропотливой детализации и красочности описания. За этим стилевым контрастом обнаруживается и большее. Мятежный дух, отличающий лирику Лермонтова, не был свой­ствен Бунину. Он художник иного склада, иного, значительно более со­зерцательного поэтического мышления.

Успехи Бунина в создании собственного стиля во многом определились восприятием традиций Тютчева, которые нашли оригинальное преломле­ние уже в ранних бунинских стихах, написанных под непосредственным впечатлением от стихов старшего поэта. Очарованный Бунин переписывал стихи Тютчева, чтобы «набрать себе выражений и заметить тон», а потом вдохновлялся ими. В параллель тютчевским «Альпам» появилось, напри­мер, стихотворение «Христос воскрес! опять с зарею...», в котором Бунин, как и Тютчев, рисует картину восхода солнца и пробуждения земли. «Набирая себе выражений», Бунин использует излюбленные Тютчевым обращения к незримому свидетелю поэтических раздумий («взгляни», «смотри» и другие).

Это типичное заимствование. У какого поэта ни встре­тились бы подобные обращения, они сразу воскрешают в памяти имя Тютчева. Однако, «замечая тон», Бунин пошел по самостоятельному пути, противопоставив «высокому» слогу Тютчева свой простой, прозрачный слог. Тютчев в стиле торжественной архаики называет горы «падшими ца­рями с помертвелыми очами». Горы у него дремлют «до восшествия За­ри», которая покрывает их «златом». А в стихотворении Бунина явления природы «заземлены», названы «именами собственными»: огнистые лучи зари горят на горных льдинах.

Можно привести множество примеров, ил­люстрирующих сниженность бунинской лексики в сравнении с тютчев­ской. Так, у обоих поэтов встречается словесный образ, который некогда позаимствовал у Тютчева и Лермонтов для «Мцыри»:

И миллионом черных глаз
Смотрела ночи темнота
Сквозь ветви каждого куста.

Эти «черные глаза» проведены Тютчевым торжественно «стоокими» («ночь хмурая, как зверь стоокий, глядит из каждого куста»), а Буниным — раз­говорно «тысячеглазыми» («в зловещей темноте лежит аул: дракон тысяче­глазый»). В результате стих Бунина принимает своеобразный интонационный от­тенок, причем и в тех случаях, когда юный поэт вслед за Тютчевым ос­нащает свои строки восклицательными и вопросительными знаками. По­добные построения сближают их стихотворную речь с устной, но с той разницей, что у Тютчева звучит ораторский, а у Бунина разговорный тон. Трудно воспринимая отвлеченную мысль, Бунин учился у Тютчева ее претворению в художественный образ, в котором отражал философские мотивы великого поэта в бытовых соответствиях:

...Зачем и о чем говорить?
Всю душу, с любовью, с мечтами,
Все сердце стараться раскрыть —
И чем же? — одними словами!
И хоть бы в словах-то людских
Не так уж все было избито!
Значенья не сыщете в них,
Значение их позабыто!
Да и кому рассказать?
При искреннем даже желанье
Никто не сумеет понять
Всю силу чужого страданья!

С удивительной для юноши легкостью подхватил Бунин у своего учи­теля родственную идею о замкнутости человека в себе самом.

Но в бунинском варианте она выбивается с орбиты философской универсальности, по которой совершала путь мысль Тютчева во всей своей поэтической мощи:

Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь...

Очевидно, что у девятнадцатилетнего автора еще не могло сформиро­ваться такое всеохватывающее космическое чувство. Лишь зрелая поэзия Бунина даст несколько образцов философской лирики. Несколько, потому что мир философских идей притягивал его гораздо меньше, чем Тютчева, у которого, как заметил Тургенев, каждое стихотворение начиналось мыс­лью. Для Бунина важнее зримая картина мира, меткой описательностью наводящая на философские размышления. И эта несхожесть поэтики Тют­чева и Бунина бросается в глаза, тем более что у обоих поэтов главным источником художественных переживаний была природа. В стремлении человека к слиянности с нею они находили условие блаженства.

И на­против, невозможность полного слияния говорила им о роковом начале че­ловеческого существования. То есть картины природы служили им поэ­тическим иносказанием судеб человечества, в которых сопряжены блажен­ное и роковое. В поэтике Тютчева блаженное соседствует с роковым, а у Бунина ро­ковое таится в самом блаженстве.

Однако ни поэзия Тютчева, ни поэзия Бунина не оставляют впечатления безысходности. И быть может, пото­му, что мысль о неминуемой гибели единичного существования не отменяет у них пафоса приятия жизни в целом, ее вечного обновления, ее вечного торжества. В 1891 году приложением к газете «Орловский вестник» выходит первый сборник Бунина, составленный из тридцати восьми стихотворений. По поэтическому настроению они до того напоминали фетовские, что один из рецензентов насчитал их тридцать девять, ошибочно приписав Бунину и стихотворение Фета, которое открывало сборник в качестве эпиграфа. Но не будем строги к арифметике рецензента.

Читая подобные строки семнадцатилетнего Бунина: И, как в зеркале, меж тростников, С берегов опрокинулся лес, И уходит узор облаков В глубину отраженных небес — И еще не вникая в них, лучше понимаешь переживания, которыми Фет делился с Полонским в своем письме 1889 года: «Знаешь ли, что меня отталкивает от стихов? Это мои подражатели, которым нет числа, и под­ражают они, по-видимому, весьма хорошо, так что разве литературный кас­сир разберет фальшивую ассигнацию». В наши дни не «литературный кассир», а любой любитель поэзии ска­жет, что приведенные строки из бунинского стихотворения «На пруде» — копия с изумительных стихов Фета: Над озером лебедь в тростник протянул, В воде опрокинулся лес, Зубцами вершин он в воде потонул, Меж двух изгибаясь небес. Однако, вглядываясь пристальнее, можно заметить, что Бунин «коммен­тирует» эти строки. Картина, нарисованная Фетом, импрессионистична.

Поэт выхватил мгновенье неожиданной и ослепительной радости. Заворо­женный, он застыл на берегу лесного озера, упиваясь причудливым узо­ром, сотканным иллюзией: и впрямь кажется, что верхушки деревьев пле­щутся в двух небесах. Оптический обман: они отразились в синеве и вмес­те с небесной гладью легли просветленной тенью на озаренную проз­рачную гладь озера, «меж двух изгибаясь небес». Еще мгновение — и об­ман рассеется, но тогда рассеется и фетовское «очей очарованье».

Тут и приспеет время бунинской стихии, приемлющей лишь строгий реализм. Бунин как бы поясняет, что небеса могут быть только одни, а пригре­зившиеся Фету вторые небеса — это не что иное, как зеркальное отраже­ние на поверхности лесного пруда.

Как и в случаях восприятия традиции Пушкина, Кольцова, Лермонто­ва, Тютчева, Бунин шел не по выбитым следам Фета, а, самоутверждаясь, отталкивался от них. В Центральном государственном архиве литераторы и искусства хранится переписанное рукой юного Бунина фетовское стихот­ворение «На железной дороге», где

И серебром облиты лунным,
Деревья мимо нас летят,
Под нами с грохотом чугунным
Мосты мгновенные гремят.

Бунин вдохновился этим стихотворением и написал свое «В поезде»:

Вот под горою скит святой! В бору белеет за лугами... Вот мост железный над рекой Промчался с грохотом под нами.

У Фета эпитет «мгновенный» передает субъективное ощущение челове­ка, который находится в мчащемся поезде. У Бунина, хотя он видит мост также из несущегося поезда, эпитет предельно объективен: «железный». Бунин учился у Фета нюансам передачи чувства (главным образом, любовного), но навсегда остался холоден к импрессионизму учителя.


Понравилась статья? Поделиться с друзьями: